Феномен Arvo Pärt

Как гениальному Арво Пярту удалось вписаться в безжизненную для классического композитора пустыню - XX век
Александр Плотников
Я предлагаю разобраться в чужой судьбе. Предлагаю высветить сюжет в скудной на факты биографии Арво Пярта. Это сделать тем проще, чем меньше мы знаем о герое, чем больше мифов и загадок собирает вокруг себя его имя. Тогда мы оказываемся в пространстве воображения; наши руки развязаны незнанием, и мы пускаемся в плавание с азартом первооткрывателя. Другое дело, когда личность тяготеет к прозрачности. Пярт говорит: "Моя музыка - это бегство в добровольную бедность". И жизнь его - добровольная бедность; надо постараться сказать что-то правдивое о Пярте и не сказать при этом банальность. Мы встречаемся с темой Арво Пярт. Тема требует бережной разработки.
(Как всегда, рассказ начинается с нудной экспозиции.) В своё доисторическое время музыка несла две рядовые функции: развлекательную и литургическую. С музыкой встречали праздник, с музыкой проводили усопших. Первое, как правило, считалось несерьезным, поскольку было сымпровизировано по случаю. История музыки тем самым была достаточно долго запечатана в истории литургий и прочих церковных обрядов. Пока в XVI веке, по замечательному определению одного музыковеда, не возникла потребность в "преподносимой музыке", если ни сказать, светской. То есть музыка, которую мы именуем классической, предназначалась для слушания, в то время, как григорианское пение (к которому мы ещё вернёмся) и другая "доклассическая" музыка - для ритуала. "Преподносимая музыка" с легкой руки Шенберга диагностировала собственную смерть в начале XX века. Здесь стоит упомянуть небезызвестный анекдот; я говорю про письмо Шенберга своему приятелю. В том письме композитор объясняет, почему музыки, какой мы её знали, больше не будет: мелодии закончились, былое гармоническое разнообразие стало однообразным, музыка исчерпала себя, как золотоносная жила. Шенберг снисходительно предлагает выход из тупика, его выход - это вход в новую атональную систему, разработкой которой он занимался. Мы не будем вдаваться в нюансы его системы, скажем лишь, что он ошибался. Поскольку в то же самое время в Нью-Орлеане зарождалась совершенно новая музыка, которой суждено было стать музыкой в нашем современном понимании. Это был джаз, из которого вышел весь эстрадный ассортимент, в том числе и тот, что составляет ваш плейлист. Я привожу все эти доводы, чтобы мы почувствовали драматургию. Как в эту безжизненную для классического композитора пустыню под названием XX век удалось вписаться нашему герою?
Мелодии закончились, былое гармоническое разнообразие стало однообразным, музыка исчерпала себя, как золотоносная жила
Любой молодой служитель муз деформируется под давлением времени. Юность Пярта (не совпавшая с его творческой юностью, ибо последняя пришла уже в глубокой зрелости) выпала на "бурю и натиск" музыкального авангарда.

Вырисовывается сюжет, а вернее его завязка: как двадцатилетний композитор входит в мир, где музыке нет места. В арьергарде - истерика Шенберга, в авангарде - Джон Кейдж с 4'33. Композиторская голь на выдумки хитра: оказавшись в углу, композиторы, как кошки, стали выкидывать трюки один за другим. Тут рано говорить о личной борьбе Пярта, хотя уже тогда он сомневался, что выживание и творчество - одно и тоже. Тем не менее, мода берёт его на буксир, и он пишет несколько произведений в технике коллажа, классической техники того неклассического периода. Показательна его ранняя вещь "Credo", представляющая собой монтаж баховской прелюдии с атональными техниками. Баховская ясность и математичность сталкиваются здесь с шизофренией послевоенного времени; мы слышим первый крик Пярта (заметьте, как он нуждается в алиби, заимствуя баховскую тему). Про молодого Пярта говорили в консерватории: "Ему достаточно потрясти рукавом, и из него выпадают ноты". Суммируя все вышесказанное: Арво Пярт хотел писать мелодическую музыку, но писать мелодическую музыку в XX веке - значит быть поп-исполнителем. Мы подобрались к кульминации.
Arvo Pärt: Credo

Разумеется, не один Пярт искал разрешение этой коллизии. Тогда обособилась серийная техника: Стив Райх, Найман, Филип Гласс. Но нашего героя не устраивал сериализм как и сюрреализм, как и все прочие -измы, на которые богато время застоя. И тогда Пярт отважился на немоту; и это - второй крик художника. Вы слышите личную борьбу? В биографии любого служителя муз присутствуют дыры, зоны молчания. Некоторые до конца отказываются диагностировать свою немоту, как, например, Рахманинов, некоторые дают обет задолго до того, как становятся не силах что-нибудь написать. Пярт замолкает на 9 (!) лет.
Arvo Pärt - My heart's in the highlands
Из кокона молчания выходит тот Арво Пярт, которого мы знаем. Что случилось за это время? Что общего у того композитора с этим? Пярт говорит, что его музыка сформировалась благодаря встречам. Мы часто думаем, что встречаться можно только с людьми, на самом деле нет: встреча - это встреча с идеей. "Одной из них, впоследствии оказавшейся весьма важной, была встреча с одним коротким, в несколько секунд, отрывком из григорианского хорала, который я совершенно случайно услышал в магазине грампластинок. Я открыл в нём неизвестный мне мир: без гармонии, без ритма, без колорита, без оркестровки - без всего. И в этот момент я понял, какого направления мне нужно держаться, и долгий процесс моего подсознания начался." Пярт в течение 9 лет изучал музыку доклассического периода, о которой мы говорили.
Литургическая музыка не набита тщеславием; она не гонится за парадоксальной гармонией или неожиданным разрешением мелодии. Эта музыка - музыка служения. В атональной музыке очень много от головы. "С григорианским хоралом было иначе: в его линии была душа."
Arvo Pärt: Fratres

Но как это вообще возможно, писать литургическую музыку, когда Фредди Меркури собирает стадионы? Сама идея кажется безумной: вторая половина XX века проходит под эгидой деконструкции. Но Пярту есть что противопоставить: "Я осознал, что моя задача заключается не в том, чтобы бороться с миром, не в том, чтобы осуждать то или это, а прежде всего в том, чтобы познать самого себя... Это тот смысл, который обрело для меня любое действие: строить и не разрушать".
В этом отношении Пярт действительно строит; его музыка - архитектура. Архитектура, очевидно, делается не стенами, а пустотой, что между стен; не колоннами, а воздухом, что сквозит между ними. "Нет никакого сомнения: пауза - это звук." Роберт Уилсон после совместной работы с Пяртом выразил своё восхищение, сказав, что "Пярт пишет тишину".
Фото: Kaupo Kikkas
Его музыка открывается для меня через одно детское воспоминание: будучи пятилетним, я часто проводил вечера за фортепиано. То волшебное чувство, которое я испытывал от своих экзерсисов, двадцать минут к ряду вдавливая одну ноту, было прямо пропорционально раздражению, которое я вызывал у домочадцев. Как ни странно, та музыка была самая потрясающая, что я слышал в своей жизни, музыка без всего. Пярт тоже пишет музыку без всего. В отличии от меня, у него это выходит превосходно. "Моя музыка - это бегство в добровольную бедность. Я обнаружил, что бывает достаточно, когда красиво сыгран один-единственный тон. Тишина всегда совершеннее музыки. Нужно научиться слушать тишину".
Arvo Pärt: Dies Irae

Проследить процессы, случившиеся с Арво Пяртом за девятилетние молчание мы не можем; но постфактум перед нами - редкий случай, когда человек сам себя вытащил за волосы. Музыка, которую он предлагает нам, не имеет аналогов - я привожу григорианский хорал, чтобы вы могли ощутить одновременно источник Пяртовского вдохновения и тот семимильный шаг, который он совершил, оторвавшись от этого источника.

"Речь идёт не о гармонии в традиционном смысле слова и, вероятно, это не является "правильной" полифонией. Это что-то совершенно другое , - как если бы мы могли сказать 1 + 1 = 1."
Arvo Pärt: Fur Alina

Слава - это сумма непониманий, которую собирает вокруг себя любое имя. В этом стоит искать и найти разрешение парадокса: почему вокруг Пярта не конденсируются мифы? Почему Пярт не знаменит? Узнав о жизни нашего героя и услышав его музыку, мы нашли ответ, и ответ поражает нас своей очевидностью. Пярт не вызывает непонимания; у кого-то он вызывает зависть, у кого-то восхищение. Его слава была бы такой же дикостью, как слава монаха. Пярт говорит: "В моей музыке две линии: одна - это мои грехи, а вторая - их прощение. Та, первая - сложнее и субъективнее, а вторая - простая, чистая и объективная".

Религиозное сознание - это высшая ступень сознания поэтического. Что вовсе не значит, что обладатель последнего должен придерживаться той или иной конфессии. Такое сознание маркирует объекты и нуждается в них, как в проводнике сверхчувственного опыта, который в теологии называется опытом откровения. Что значит молиться? Разумеется, не ждать ответа. Молитва не воздействует на Бога; в молитве человек воздействует на самого себя, посредством стиха, так как текст молитвы - текст поэтический. Я не уверен, что Пярт посещает церковь; последняя чаще уводит от сверхчувственного опыта. Жест Пярта - это отказ от тщеславного понятия художника, выпестованного маркетингом 20 века. Он настолько исключает себя, как препятствие для творчества, со своим "слишком человеческим", что в его музыке не остается ничего человеческого. Но там, где нет места последнему, открывается место для божественного. Поэтому про Пярта говорят: "Монах, пишущий музыку".

Циничный читатель может возразить: но разве выносить свои исповедальные процессы на публику не значит искать славы? Разве гордость по поводу того, что ты преодолел свою гордость, перестает быть собой? Это возражение легко парировать: Пярт предан служению. Он не выносит душевную борьбу, он вообще не знает борьбы. Он давно перешел в другую категорию: "Мир новой музыки нёс в себе зародыш конфликта. Хотите теперь знать, почему я отошёл от этой музыки? Я сделал это потому, что для меня к тому времени эти конфликты утратили свою силу, а тем самым и значение. Можно сказать, что я пришёл к согласию с собой и с Богом, и поэтому все, в том числе личные претензии к миру отошли на второй план".
Пярт проповедует то, к чему прочие боятся прикоснуться - самоотверженное служение Богу через музыку и музыке через Бога. "Если ничего не пишется, знай своё место... Ты - никто... И пиши".
В этих словах - недоступное нам масштабирование: уменьшив себя до незаметной точки на карте вселенной и тем самым перестав себе мешать, Пярт стал способен себя расслышать.
Arvo Pärt - Tabula Rasa, II
Мы совершили полный круг. Разработка получилась вовсе не бережной, и вместо запланированных четырёх голосов, мы с божьим трудом провели один. Тем не менее, я осмеливаюсь надеяться, что этот опыт и шепот не будет для вас лишним.

Я хотел бы закончить наш рассказ выдержкой из стиха Франциска Ассизского:

Господи, Боже мой, удостой не чтобы меня утешали, но чтобы я утешал,

Не чтобы меня понимали, но чтобы я других понимал,

Не чтобы меня любили, но чтобы я других любил,

Ибо кто даёт — тот получает,

Кто забывает себя — тот обретает,

Кто прощает — тот простится,

Кто умирает — тот просыпается к вечной жизни.
Made on
Tilda