ТВОРЧЕСКИЙ ПРОРЫВ. СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО И ЭРМИТАЖ

Говорим с Дмитрием Озерковым о современном искусстве, профессии куратора и самых провокационных выставках Эрмитажа
Мария Шрамова
17 мая Государственный Эрмитаж открыл выставку «Арте Повера. Творческий прорыв». Мы встретились с куратором и заведующим Отделом современного искусства Дмитрием Озерковым, чтобы узнать как такая консервативная институция как Эрмитаж пришла к современному искусству и зачем сегодня это нужно.
Excoda: Феномен современного искусства до сих пор вызывает много вопросов. На Ваш взгляд, что такое современное искусство и зачем оно нужно?

Д.О.: Всегда интереснее читать, смотреть, слушать современников. Потому что кажется: это люди такие же, как мы. Они высказываются на те же темы, что волнуют и нас, интерпретируя это таким оригинальным, новым образом, который меняет нашу жизнь. Старые мастера высказывались на тему своих проблем. Каждый художник в своё время даёт свои ответы на вопросы о жизни, о смысле, о времени и его течении. В этом отношении, современное искусство и его статус в том, что оно необходимо нам сейчас. Иначе мы вообще не понимаем «кто мы, откуда мы, куда мы идем». Так называлась работа Гогена, находящаяся в Бостоне, которая, в общем и во многом определила модернистский вектор современного искусства. Мы должны понимать не только своё прошлое и традиции, но и будущее. Соответственно, именно современное искусство создаёт ситуацию, при которой художник ставит основные вопросы, а мы вслед за художником тоже эти вопросы видим, слышим и задаем. В искусстве ответов нет, есть вопросы. И в этом его основная суть.
Excoda: Как различаются термины «современное» и «актуальное» искусство?

Д.О.: Актуальное искусство – это служебный термин, введённый в России в 90-е годы для того, чтобы отличать современное искусство от классической школы. Современное искусство – это то, что создают наши современники. Тогда все художники, которые творят традиционное искусство тоже будут «современными художниками», их никак не отличить от художников, которые создают какие-то уникальные прорывы. И тогда мы заходим в тупик: потому что мы не можем понять почему работы Джефа Кунста и Дэмиена Хёрста стоят огромных денег, а работы акварелиста школы Андрияки – нет. Для того, чтобы это объяснить, мы используем для Кунста и Хёрста слово «актуальное искусство». «Актуальное» - это то, что создаётся сегодня, но которое само придумывает рецепты. То же самое происходит с термином contemporary art. На самом деле, это вечный вопрос: «How contemporary is contemporary?». Сейчас чтобы проводить линию между этим искусством на английском есть термин «cutting edge», то есть искусство, которое «только что сделано», «новейшее». Оно суперсовременное, оно в тренде, но при этом не совсем «актуальное». Вообще на сегодня все эти термины устарели, и скоро мы придумаем новые.
Excoda: Как художник меняет свою роль в современном искусстве?

Д.О.:
Художник работает на границах вопросов о роли, о смысле, о состоянии, о статусе, о чине, о продолжительности. Работа его состоит в том, что он эти границы обозначает, он их тестирует. Часто художника сравнивают с ребёнком - такой же непосредственный, он как раз и занимается тем, что всё время «прощупывает» границы дозволенного: что можно, чего нельзя, где горячо, где холодно, где страшно, где нет. Творец делает то же самое, только в глобальном масштабе. Потому что мы на самом деле не знаем своих возможностей, пока нас не научат, пока мы где-то это не узнаем. В художественном мире речь идет об энергии, представленной в чистом виде.
Excoda: Кто такой куратор в современном искусстве? Почему он появляется? Он - интерпретатор или медиум?

Д.О.:
Собственно говоря, история кураторства – это история последних пятидесяти лет. История о великих кураторах 60-70 годов, которые сами этот статус придумали. Сейчас роль куратора очень сильно переоценена. С одной стороны, куратор- это тот, кто помогает художнику выразиться, с другой – это тот, кто выражает себя с помощью художника. Иногда они находят точки пересечения, но по большому счёту, они не могут никогда стать одним целым.
Excoda: А какой вектор выбираете для себя Вы?

Д.О.:
Вектор, который предполагает помочь художникам выразиться, - более почётный и правильный. Но он менее интересный. А вектор, который предполагает то, чтобы выразить себя не очень «приличный»: нужно быть скромнее, так как есть художники. Я считаю, что куратор – это обслуживающий персонал искусства. Художник в современном обществе свободен. Но и куратор свободен не меньше. Одна свобода не исключает другую. Куратор не занимается открытием «последних истин», он занимается открытием «предпоследних истин», и они зачастую важнее. Потому что последние истины – это про жизнь или смерть. А предпоследние – раскрывают вопрос о том «как ты живёшь?» И в этом «Как?» заключено качество, и в нем есть некая суть жизни, от которой все зависит. Куратор – максималист лишь в том, что он постоянно рефлексирует о том, что он делает.
Excoda: Как Эрмитаж пришёл к такой несвойственной для него теме, как современное искусство?

Д.О.:
В Эрмитаже есть всё и всё это должно быть в лучшем виде. Поэтому мы тратим большие силы и средства на то, чтобы пропагандировать современное искусство. В этом - наша основная просветительская роль.
Excoda: Как Эрмитаж соглашается на такие провокационные проекты, как выставки Фабра и так далее?

Д.О.:
Мы не соглашаемся, мы их сами придумываем. Наша задача - сделать выставку умной и не скучной. Если выставка резонанса не имеет, значит, её можно было не делать. Никто не заметил её? Значит она была не нужна. А вот если она вызывает вопросы, претензии и недоумения - мы попали в какую-то важную точку общественного сознания.
Каждое мероприятие – это огромное количество вопросов, внутренних и внешних дискуссий. Мы всегда устраиваем самого разного рода события вокруг, где люди, которые не понимают, или имеют какие-то вопросы, могут высказаться и получить определённые ответы. В этом наша открытость: именно в диалоге рождается понимание истины. Когда зритель увидел мёртвых животных – он возмутился и ничего не понял, но когда он прочитал текст, вник в замысел художника, ему стало понятным, что на самом деле это про нашу бытовую жестокость - про то, как люди выбрасывают животных из дома. Мы считаем, что как музей всегда должны быть флагманом в развитии общества. Мы проводим больше пятидесяти выставок в год, из которых современных – три или четыре. Это не очень большой процент: у нас нет желания кому-то навязать современное искусство. Однако мы полагаем, что если это существует – это должно быть в музее, и люди должны иметь право это увидеть и понять. В том числе и в самых современных проявлениях этого искусства.
Excoda: Насколько популярен зал Пригова или зал Кабакова по сравнению с Зимним дворцом?

Д.О.:
Гораздо менее популярны. Но нужно сказать, что в Зимний дворец приходят все туристы и не очень много горожан. Залы Пригова и Кабакова – это залы, которые требуют определённой подготовки. Для этого вы должны прийти в Эрмитаж несколько раз, посмотреть разные залы: в одном свете, в другом свете, в одной развеске, в другой развеске. И вы сможете приблизиться к осознанию искусства Пригова и Кабакова, когда вы уже в чём-то разбираетесь. Потому что это художники высшего полёта, которые неподготовленного человека могут шокировать, выбить из колеи.
Excoda: То есть Пригов и Кабаков по сравнению с Веласкесом - более высокие художники?

Д.О.:
Нет, дело в том, что Пригова и Кабакова можно понять. Потому что эти художники - наши современники. Их тексты говорят на языке, который нам ясен. Если мы берём приговского «Милиционера», его стихотворение и образность, с ним связанную,- мы понимаем посыл. Он про некую власть: советскую-постсоветскую, которая доминирует, довлеет и задавливает всё. И при этом не видит своей разрушительной силы. Но если через сто лет мы посмотрим на Пригова, нам, возможно, станет вовсе неясно, что это за «Милиционер», почему он здесь стоит и что он олицетворяет. Веласкес не менее «велик», он кажется людям понятным. Если мы смотрим на «Портрет Оливареса», мы понимаем, что был такой Оливарес, который, вероятно, был важным человеком и вёл разгульный образ жизни, поэтому так выглядит. Портрет милиционера мы тоже ясно можем себе представить, потому что он - символ определённой эпохи, сознания. Но вот если для нас «Оливарес» – символ Испании «золотого века», а чем он был для Веласкеса? Мы этого не знаем, нам не понять, смеялся он над ним или превозносил или делал это одновременно. Возьмите «Менины» Веласкеса или «Пряхи» – самые загадочные картины на свете! Мы понятия не имеем, что там изображено. У нас есть теории. Есть замечательная книга 70-х годов, где изложены все шестьдесят три или больше теорий. Мы можем разгадывать их вечно, в этом и есть отличие. Но дело в том, что люди, которые посещают Зимний дворец, думают, что понимают Веласкеса. Но они им просто наслаждаются: стариной, красотой, теплом, светом, золотом, лазуритом, малахитом. Им просто нравится здесь быть.
Excoda: В Главном Штабе использовано очень много новаторских приёмов экспозиции: это и vr-технологии, и мультимедийные стенды. Как вообще меняется музей сегодня и как его меняет современное искусство?

Д.О.:
Музей предпочитает не меняться. Но время накладывает свой отпечаток: появляются новые способы понимания, технологии, количество информации и скорость её потребления увеличиваются. Если раньше посетители Зимнего дворца ходили по музею и могли наслаждаться им самим, то сейчас этого не достаточно: им хочется не ходить за гидом с микрофоном, а «поместить гида» себе в ухо и идти, слушать аудиогид, свободно перемещаясь по залам. Появляется желание всё фотографировать, если есть такая возможность, снимать на видео, тут же транслировать в прямом эфире, запечатлеть себя в этом окружении. Музей оказывается в ситуации, когда посетителей всё больше и больше, и вынужден какие-то экспонаты снимать с проходов, ставить ограждения. Если раньше люди смотрели прямо перед собой и по сторонам, то сейчас люди смотрят в гаджет. И главная проблема – это безопасность. Дворец никогда не был местом ежедневного скопления такого большого количества людей. Это всё нами изучается и приходится применять определённые меры. Отсюда – новые турникеты, считающие количество посетителей, камеры и прочее. Музей стремится оставаться актуальным.
Excoda: То есть, Эрмитаж по-прежнему остаётся очень консервативным институтом?

Д.О.:
Несомненно. В этом его достоинство и в этом его гордость. Нет задачи всё поменять под тенденции времени, чтобы через несколько лет всё оказалось неактуальным. Эрмитаж – очень старая консервативная институция, очень медленная, очень осторожная, но именно эта база позволяет вдруг сделать то, что оказывается действительно необходимым, что можно взять и тут же использовать.
Excoda: Как такие провокационные выставки, как выставка Кифера-Хлебникова, которая проходила не в Главном штабе, а в Зимнем дворце, осуществляются на этапе согласования?

Д.О.:
Каждая выставка планируется несколько лет. От момента окончательного решения о проведении, согласования сроков, до открытия проходит где-то около двух лет. За эти два года вырабатывается план (развески, расстановки, размещения людей, камер, оборудования безопасности), создаётся каталог: тексты редактируются, корректируется, подбирается шрифт и его размер; подготовка – это очень многоэтапный процесс. Все согласования проходят соответственно этапам.
Excoda: А в идеологическом плане эти проекты вызывают больше вопросов?

Д.О.:
Конечно. Мы делаем это уже десять лет в Эрмитаже, но, знаете, с каждым годом вопросов всё меньше. А мы решаемся на всё более сложные проекты. Изначально сотрудникам Эрмитажа современное искусство казалось вообще каким-то страшным «наваждением». Но сейчас есть понимание «да, это есть, это нужно», все выучили слова инсталляция и перформанс.
Excoda: Какой путь прошёл Эрмитаж к этому осмыслению?

Д.О.:
На самом деле, это не революция: Эрмитаж всегда показывал современное искусство, со времён Екатерины (императрица Екатерина II, прим.редакции), которая собирала эту коллекцию, хоть это и не называлось тогда «современным искусством». Поэтому тут нет такого уж скачка. Но когда мы затеяли проект «Эрмитаж 20/21», мы осознали, что нужно это наработанное движение современного искусства превратить в некоторую стратегию.
Excoda: Как Эрмитаж подходит к отбору выставок?

Д.О.:
Это зависит от образования куратора и от силы его убеждения. Человек, который приходит в музей, на самом деле видит «искусство завтрашнего дня», которое он видеть не должен. Он должен прочесть об этом художнике в учебнике через двадцать лет, когда тот уже умрет. Но музей опережает время. Выбор происходит через просмотр огромного количества материала. Есть определённые события в арт-мире, которые я стараюсь посещать постоянно. Всё время находишься в пути и поиске. Потом вдруг видишь что-то, что совершенно изменяет твою жизнь, и понимаешь, что должен это показать другим. Дальше начинаешь искать средства, как это сделать. И убеждать всех, что это нужно. Вот и всё.
Excoda: То есть, это всегда - личный выбор куратора?

Д.О.:
У нас есть директор музея, который получает предложения от кураторов и из вне. Но, естественно, первое дело за куратором – ведь ему делать выставку и отвечать за неё.
Excoda: Как реагирует массовый посетитель на экспериментальные выставки в Главном штабе, например, сейчас идет выставка Кабакова? Вы следите за тем, есть ли какой-то отклик?

Д.О.:
«Массовый посетитель» - это изначально неправильное определение. Есть ты, как отдельный человек, и только ты всё решаешь. Если всё время думать: мы сами понимаем, но другие что подумают? Так мы будем буксовать на месте. «Других» – нет. Это такие же личности, как ты. Массового зрителя нет. Есть конкретные люди, которые что-то делают и решают. И выставка обращена к ним. Мы делаем её посещение безопасным, комфортным, приносящим пользу и развлечение. Мы всегда стремимся разнообразить активности, внедрить образовательную программу. Наши посетители благодарны за то, что мы «помогаем» что-то понять.
Excoda: Современное искусство – это такой «бонус» на теле Эрмитажа, оно необязательно, но хорошо, что оно есть. Развлекательный характер выставок не превращает само посещение музея в простой досуг?

Д.О.:
Каждый приходит за своим. Считается, что музей – это такое место, находящееся между образовательным и развлекательным. Искусство настраивает наши мысли и тело на определённый лад. Это и музыка, и речь, и живопись, и архитектурные пространства, весь этот объём. Когда человеку в каком-то художественном пространстве становится тесно – это называется клаустрофобия, а бывает наоборот – это агорофобия. Искусство находится где-то между, это и не пустота, и не определенное пространство- скорее, это определённая тончайшим образом формула, создающая некую пульсацию. Эти ритмы могут быть приятны или тяжелы для восприятия.
Excoda: Не дискредитирует ли подход, подобный методу Шнурова, который не делает сам свои работы, как и многие современные художники, саму профессию?

Д.О.:
Художник эволюционирует вместе с обществом. Раньше он был на позиции ремесленника, который хорошо знает своё ремесло, умеет что-то делать. Потом возникает художник, который придумывает идеи, и ему неважно как именно их реализовать. Это художник идеи. Это как с писателями, которые нанимают литературных рабов. Но с писательством всё сложнее, писатель – пленник языка, потому что язык это более плотная ткань, чем художественный образ. Многие современные художники прибегают к работе помощников. Кифер, который сам красит холсты, - это редкое исключение. Например у Кабакова есть помощники, которые строят инсталляции, но картины он красит сам. А есть художники, которые всё перепоручают ассистентам, тот же Дэмиэн Херст. Он придумывает, он контролирует процесс, он ставит подпись, но сам не смешивает краску.
Excoda: Но есть ещё и художественный язык, способ выражения, через который художник находит свой выход в мир?

Д.О.:
Да, но природа его иная. Она более разнообразная. Например, выставка Arte Povera. Это итальянские художники конца 1960 – 70-х годов. Художественное движение – ответ американскому поп-арту, развитие идей Марселя Дюшана, Карло Карра и других итальянских модернистов. Это направление было малозаметным, пока не стало понятно, что оно – основное для Европы середины ХХ века. Это произошло в 1990-х годах после переоценки 68-го года, Пражской весны, Вьетнамской войны, и так далее. Отражение этих событий в искусстве и стало Arte Povera. Работ не очень много, но все они – бесконечно новые и совершенно революционные. Во-первых, это первые художники, которые стали делать инсталляции, начали работать с примитивными необработанными материалами – всё это делает их совершенно особенными, они находятся «за гранью» восприятия искусства. Здесь нет картин, нет мазков, здесь есть только чистые Идеи, и этот тотальный концептуализм – то, чем эти художники вошли в историю. Arte Povera – это современное искусство, каким оно было 50 лет назад. Мы делаем такую выставку в первый раз, и это бесконечно сложно сделать технически. Сейчас это кажется шокирующим, а тогда спокойно, размеренно и ,отчасти, незаметно происходило то, что сегодня стало классикой.
Made on
Tilda